Мужской разговор с Юрием Мильчинским – Карен Аванесян: Я себя считаю грустным клоуном

Мы привыкли видеть его улыбающимся, метко пародирующим и дарящим радость. Но Карен Аванесян признаётся: он считает себя «грустным клоуном». В «Мужском разговоре» с Юрием Мильчинским артист вспоминает, как в детстве из-за его шалостей друг остался на второй год, как он дрожал при одном лишь слове «Москва» и почему до сих пор плачет, видя покалеченных ребят в военных госпиталях.

— Карен, почему ты связал свою жизнь с юмором? По моему мнению, это очень серьёзное дело — веселить людей, доставлять им радость.

— Первый сигнал я получил ещё в раннем детстве. Я родился на Бакинском Арбате, где никогда не ездили машины, и мои родители без страха отпускали меня гулять. Я был забавным ребёнком с кудряшками. Однажды прохожие услышали, как я очень заразительно смеялся, и попросили меня посмеяться ещё раз. Я понял, что во мне есть что-то, вызывающее улыбку, смех — добрый, не издевательский. А потом — школа. В любом классе, естественно, должен быть ученик за последней партой, который всех веселит, и у нас это был я. Моего друга часто выгоняли с урока, потому что он был очень смешливый. Когда учитель во время переклички называл его фамилию, я говорил: «Он здесь, но скоро будет за дверью». И таким образом, к моему большому сожалению, я стал причастен к тому, что он остался на второй год. Он очень болезненно переживал, не разговаривал со мной. Для меня это было настоящей трагедией, и я стал прогуливать занятия и сделал всё для того, чтобы остаться на второй год тоже и вернуться за нашу парту.

— Удивительная история дружбы. Вы помирились потом?

— Мы дружим 65 лет. Если я был худеньким, маленьким, щупленьким, драться не умел, носил очки, то мой друг занимался боксом. Он был моей «крышей», с ним боялись связываться. Прошло много лет, и он стал очень хорошим боксёром, потом — кандидатом исторических наук, образованнейшим человеком. Мы до сих пор вспоминаем наши уроки начальной школы.

— Что привело тебя на сцену?

— Один из моих друзей подарил мне билет на спектакль «Мамочка». Это было главное чудо моего детства: я увидел таких же детишек, которые играли беспризорников. Я смотрел на то, как они выживают — воруют и обманывают — и плакал. Я забыл о том, что это театр, и был поражён происходящим на сцене. После этого я записался в драматический кружок. Мои первые педагоги — это Майя Гургеновна Данилян и её супруг Семён Михайлович Штейнберг, которого, к сожалению, уже нет с нами. С Майей Гургеновной мы общаемся по телефону и иногда видимся. Я очень благодарен этим людям.

Я верующий человек. Знаю, что у Господа иногда можно просить. Но сперва надо поблагодарить Его. Поэтому первое, что я делаю, приходя в церковь, — ставлю свечу в знак благодарности за то, что в этой шахматной игре Он увидел меня и помог мне, переставил фигуры так, чтобы я оказался в нужный момент в нужном месте. Сначала я говорю «спасибо» и только потом прошу здоровья для моих родных, близких и для себя, конечно.

— Ты пришёл в театр, но это совсем не означало, что в будущем ты станешь комедийным артистом.

— Я мог стать художником! Если три дня в неделю я занимался в драматическом кружке, то другие три дня ходил на рисование во Дворец пионеров. У меня совершенно не было времени поиграть в футбол и побегать с ребятами. Я всегда был занят другими важными вещами. Причём папа категорически не хотел, чтобы я был артистом, чтобы над его сыном смеялись. Он говорил: «Лучше займись рисованием». Он считал, что у художника всегда есть деньги: можно рисовать афиши, можно зарабатывать на Арбате. А актёрское ремесло — это лотерея. И папа, конечно, по-своему был прав, потому что одни играют главные роли, а другие — зайчиков-ёжиков в детском театре.

— Настоящий артист не может состояться без таланта и везения. Чего было больше в твоей жизни?

— Везения, конечно. Таланту помогает везение — и, конечно же, Божья помощь. Вспомним Смоктуновского. На мой взгляд, это самый великий актёр. Но вот работал бы он дальше в своём махачкалинском драмтеатре, и кто бы знал этого гения? Никто. Ему надо было просто показаться, приехать в Москву. Так что без везения в нашей профессии не обойтись.

— Ты учился в ГИТИСе?

— Нет, в Баку, но грезил о ГИТИСе и пропадал там всё время у друга, поэтому многие думали, что я там учусь. И всегда, как сумасшедший, мечтал о Москве. Помню даже, когда был ребёнком, бабушка меня кормила кашей и приговаривала: «Каренчик, кушай поскорей, в Москву едем». Я, когда слышал слово «Москва», дрожал. И знал, что не имею права приехать в Москву «голым», без репертуара. Обязательно нужны номера. И я долго готовился.

— Кто помогал тебе в этом?

— У меня были очень хорошие авторы. Прежде всего это мой духовный отец Георгий Териков. Сейчас ему 96 лет, дай Бог ему здоровья. Это человек, который писал всё — от куплетов до балета. Он в своё время помог Любе Полищук стать знаменитой, потому что известный «Монолог счастливой женщины» — это его текст. Георгий Териков меня заметил, стал помогать с номерами, взял в свою программу «Парад пародий», где выступали лучшие пародисты. Тогда же я познакомился с Мишей Евдокимовым. Он уже был знаменитым и оказался очень приятным человеком. Сказал мне: «У тебя пародии, которых до тебя никто не делал». И предложил выпить за знакомство. Это был 1986 год, борьба с пьянством. Ресторан был уже закрыт, а у нас с Мишей душевная потребность познакомиться поближе, и мы поехали по вокзалам. У Савеловского вокзала какой-то подозрительный таксист нам принёс не менее подозрительную бутылку с криво наклеенной этикеткой. Она обошлась нам, по-моему, в 35 рублей — огромные деньги! Но открывать её было страшно.

Потом в моей жизни появился Леон Измайлов. Он подарил мне рассказ «Овсянка». Сказал: «Это твоя история, но предупреждаю: Владимир Абрамович Этуш уже исполнял её». Я не видел этот номер и не искал, потому что в таком случае есть опасность пойти вслед за другим актёром. И потом Леон сказал мне, что я столько накрутил своего, что пора указывать третьего автора: Леон Измайлов, Валерий Чудодеев и я, потому что изначально номерочек был короткий, на 3–4 минуты, а в моём исполнении шёл 6–7 минут.

Эти люди сыграли в моей жизни огромную роль. Я ещё в 80-е годы снимался в фильмах, играл в театре главные роли. Но в рамках родного города мне стало тесно. И я приехал в Москву. Не представляешь, как я волновался первый раз, выходя на московскую сцену — у меня даже сейчас мурашки бегут по спине, когда об этом вспоминаю. И этот русский зритель, который, увидев меня впервые в жизни, начал смеяться и аплодировать, дал мне невероятную поддержку. Я полюбил его, и он ответил мне взаимностью.

— Какая телевизионная передача стала для тебя трамплином?

— У нас в Баку была программа «Молодёжная эстрада». В ней были представлены все жанры, кроме юмористического. Кто-нибудь из юмористов там изредка появлялся, но ничего интересного я не видел и захотел выступить в этой передаче сам. Я познакомился с человеком, который работал на телевидении, и попросил замолвить за меня слово. Так я встретился с режиссёром Назимом Зейналовым. Он посмотрел мои пародии, посоветовал, что нужно подчистить, что убрать, и так я оказался в эфире. После этого я проснулся знаменитым у себя в республике.

— Но этого тебе было мало, и ты всё-таки поехал в Москву.

— На московское телевидение я попал обманным путём. Я позвонил редактору программы «Шире круг» Ольге Борисовне Молчановой и голосом Аркадия Арканова стал рассказывать, что рядом со мной очень талантливый парень, актёр Карен Аванесян, если его не взять, российская эстрада потеряет очень много, потому что это гениальный актёр. Я так себя расхвалил, что она сказала: «Тащите его сюда немедленно». Я приехал и показал всё как есть. Но, честно говоря, я был уверен в моём номере: он отличался от других тем, что я сначала рисовал артиста — Владимира Этуша или Фрунзика Мкртчяна, а потом начинал его озвучивать. Я рисовал и правой, и левой одновременно, чтобы было хорошо видно зрителям, — и программа прогремела.

Затем была передача «Вокруг смеха», а потом я узнал, что Евгений Ваганович Петросян ищет молодых артистов для «Смехопанорамы». Кстати, я могу гордиться тем, что в передаче «Вокруг смеха» пародировал самого Александра Александровича Иванова. Только я произнёс первую фразу: «На дворе опять стояло лето, птицы пели весело в лесу» — и вдруг встретился взглядом с Сан Санычем, который сидел в зале. Мне стало так плохо! Но он смотрел с одобрением, и это меня спасло. Я потом с ним общался, это был милейший человек.

— Карен, мы говорили о таланте и везении в твоей жизни. Но ведь и этого мало. Ты вышел к московской публике не просто талантливым, а подготовленным артистом.

— Артист должен обладать и теоретическими знаниями. Я не только эстрадный актёр, я очень долго изучал историю эстрады. Например, интересна история появления конферансье в России. Передо мной сразу возникает образ Бориса Брунова, который перед одним из важных конкурсов, когда, как я считал, решалась моя судьба, сказал мне: «Либо ты станешь лауреатом, либо останешься армянином». А первым русским конферансье был Никита Балиев, настоящее имя которого Мкртич Балян, — мой земляк, армянин. Этот человек основал театр «Летучая мышь» — любимый театр Станиславского и Немировича-Данченко; театр, подобный «Кривому зеркалу», где делали пародии.

— Ты считаешь себя клоуном — не просто артистом?

— Я себя считаю грустным клоуном. Ты, наверное, обратил внимание на то, что в моих эстрадных монологах всегда грустный финал. Обязательно должна быть грустиночка, чтобы люди задумались, ради чего я вышел на сцену и что хотел сказать.

У меня есть номер про театр гастарбайтеров, которые решили поставить русскую классику: сидит в юрте Шерлок Холмс, играет на дудуке и поёт песню: «Я Шерлок Холмс, я лучший детектив», а потом выбегает Собака Баскервилей и говорит: «Давайте выпьем за здоровье, за счастье, за доктора Ватсона! Давай, дорогой!» И в конце критик говорит: «Это просто невозможно. Восток и Запад — две несовместимые планеты. Это всё равно что сыграть "Лунную сонату" Бетховена на армянском дудуке — не получится у вас ничего». И тут я, в роли этого гастарбайтера, начинаю играть «Лунную сонату» Бетховена на дудуке. Я показывал этот номер в Доме актёра. Мне всегда говорили, что там очень сложно работать: актёры — искушённая публика, у которой особое отношение к эстраде. После концерта ко мне подошли несколько артистов и сказали, что номер потрясающий.

— Карен, ты помнишь свою первую любовь?

— Мне было лет 11–12. В нашем театре занималась Марина Левит — очень красивая, яркая девочка. Я считал себя некрасивым, стеснялся своих чувств, но всегда старался показать своё восхищение ею, пытался делать комплименты, говорил, что она здорово сыграла вот тот или иной фрагмент.

Честно говоря, мне трудно выбрать какой-то определённый случай, потому что я достаточно увлекающаяся натура, я очень влюбчивый. Знаешь, какая разница между любовью и влюблённостью? Влюблённость — это когда ты видишь в девушке совершенство. А любовь — это когда она тебя начинает раздражать, но другой тебе не надо, потому что ты её любишь по-настоящему, такую, какая она есть. Я часто увлекался. Мне всегда нравились стройненькие, миниатюрные. И моя супруга такая же.

— Карен, нет ли у тебя желания не просто сделать номер, а поставить настоящий спектакль?

— У меня есть хороший друг — режиссёр театра Слава Степанян. Он предложил объединить мои номера в спектакль. Сейчас очень много хороших авторов. Один из них — Борис Шварцман, с которым я работаю последние три-четыре года. Мы говорили и с ним о том, чтобы связать мои номера в одну программу. У меня, конечно, есть желание сделать добротный спектакль. Но, наверное, сегодня эта форма мало кому интересна. Я заметил, что и на молодёжной эстраде выходят коротенькие стендапы, чаще всего даже без финала.

Кстати, мой дипломный спектакль назывался «Судите сами», он был про суд над пародистом. Его судят — критикуют и ругают — артисты, которых я пародировал. В конце я говорил такую фразу: «Хочу выразить отдельную благодарность частным лицам и организациям, не мешавшим выходу эстрадного спектакля в свет». Потому что мне очень многие мешали тогда.

— Это всё про работу, а как ты отдыхаешь?

— Я слушаю джаз, хожу на джазовые концерты. Люблю классику. Я не смотрю юмористические программы. Люблю перечитывать О. Генри. Но моя самая любимая книга — это «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Я смотрел все экранизации, включая даже польскую и итальянско-югославскую. Но, конечно, я без ума от экранизации, которую поставил Владимир Бортко. Когда я смотрел этот фильм, у меня было ощущение, что режиссёр воплотил все мои фантазии. Я представлял себе персонажей именно такими, какими их увидел Бортко. Эта книга до сих пор со мной.

Ещё я люблю рисовать, готовить coś вкусное. Я как-то открыл на своём канале кулинарное шоу. Я всегда выставлял свои выступления и тут вдруг начал показывать, как готовлю шашлык. Причём я не навязываю свой рецепт. Я говорю, что рецептов очень много, но вот этот мой собственный, не судите строго.

— Карен, бывают ли моменты, когда совсем не хочется шутить?

— Очень сложно выходить на сцену, когда ты знаешь, что наши ребята находятся на СВО. Это для меня больная тема. Моего родного племянника призвали, и он на СВО уже пятый год. Я постоянно с ним созваниваюсь и молю Господа Бога, чтобы он вернулся живым и здоровым домой, где его ждёт семья — дети, мама, отец.

Друзья мне рассказывали, как они поехали на гастроли с юмористической программой, а в этот день в город привезли несколько гробов с телами ребят, погибшими на СВО. Мои друзья отменили выступление, потому что по-другому нельзя, невозможно выходить на сцену с шутками, когда у людей такое горе.

— Хотелось бы выступить перед нашими бойцами?

— У меня есть друг Гия Гагуа, мы выступали с ним перед ребятами не раз. Я сам обзваниваю военные госпитали и предлагаю наши концерты, потому что хочу хоть чем-то помочь, не могу оставаться в стороне. Однажды, когда я увидел покалеченных парней на колясках, я не выдержал, чуть не заплакал. Я сказал: «Низкий поклон вам, ребята. Вы для меня самый драгоценный зритель». Я сфотографировался с ними, спустился в зал к тем, кто не мог подняться к нам на сцену. Как видишь, и смешное, и печальное в жизни всегда рядом. Конечно, ни в коем случае нельзя сидеть и жаловаться, как нам плохо. Тарапунька и Штепсель, Аркадий Райкин — все они выступали перед бойцами во время Великой Отечественной войны. И если нас позовут, мы с Гией тоже обязательно приедем, чтобы выступить в зоне СВО.

Я всегда очень тщательно отбираю репертуар, перед тем как ехать в госпиталь, и bardzo аккуратно шучу на тему семейных отношений, потому что для солдата семья — это святое. И концерты проходят интересно, с песнями, шутками, анекдотами. Это выступления из разряда тех, что никогда не сотрутся из моей памяти.

Победа в любом случае будет за нами. Как говорится, живым — военного фарта на фронте, павшим — вечная память. Пусть наши мальчики вернутся к своим родным и близким живыми и здоровыми.

— Карен, в завершение интервью попрошу тебя пожелать что-нибудь нашим читателям.

— Дорогие читатели «Аргументов недели»! Нашу газету я читаю много лет. Это одно из самых правдивых и честных изданий. Я желаю вам прежде всего хороших новостей, пусть в ваших домах будет больше радостных событий! Пусть мальчики женятся, а девочки выходят замуж, пусть рождаются внуки — это большое счастье, я успел его узнать. Пусть исполняются ваши желания и будет больше позитива в жизни. Храни вас Бог!